Предатели [СИ] - Айя Субботина

Она пахнет детским шампунем и единственным лучиком надежды в моей жизни.

Без нее я бы уже давно сломалась.

Шоколадки высыпаются из детских ручонок.

Алекса кладет ладошки мне на щеки.

— Не плачь. — А сама морщит нос и киснет на глазах. — Папа не будет тебя обизять… Он, — тычет пальцем куда-то мне за спину, — обесял.

Сколько раз уговаривала себя не реветь при дочери, и каждый раз что-то рвется внутри, когда смотрю на нее и вспоминаю те две недели кромешного ада. Я думала, что больше никогда ее не увижу, не возьму на руки и она будет расти в страхе и ужасе.

— Шоколадки потеряла, Единорожка, — говорит Рэйн, подбирая и укладывая их в тележку. — Можешь поискать мне зефир? Не усну без него, — уже тише, как будто приоткрывает крышку своей сокровищницы.

Я знаю, что это — лишь повод остаться со мной наедине и даже благодарна, что Рэйн ведет себя разумно, но руки ломит в каждом суставе, когда отпускаю Капитошку на поиски.

— Ты никуда не поедешь, — говорит Рэйн совершенно жестко. — Сейчас я отвезу вас с Александрой в квартиру, и ты будешь сидеть там в безопасности. Никаких звонков, никакого телевизора — смотри тупой сериал и занимайся ребенком.

Как все просто в его мире.

Даже хочется похоронить все страхи и… поверить.

А потом я вспоминаю нашу встречу в больнице, наш «договор» — и шоры спадают с глаз.

— А что будет потом, Рэйн? — Смотрю на него в упор. — Марат пришел в себя, он может прожить еще… какое-то время. Вопрос с завещанием больше ничего не значит. Он может вычеркнуть меня, тебя, всех! Он еще может успеть со мной развестись и найти новую жену. Ты не жил с ним под одной крышей, ты не знаешь, насколько он…

Пытаюсь проглотить горький ком слюны, но он становится поперек горла старыми страхами. Даже ртом дышать трудно.

— Насколько он безумен? — со злостью заканчивает за меня Рэйн.

— Прости.

— Я знаю эту тварь, Монашка, гораздо лучше, чем хотел бы.

Мне действительно стыдно за свои слова, но это все равно уже ничего не значит.

— Мне нужно ехать к нему.

— Сегодня тебе нужно быть со мной и дочерью. — Рэйн берет меня за подбородок — сильно, властно, но я не чувствую опасности. Скорее… Это странное чувство покоя: как будто я, маленькая замерзшая птица, оказалась в теплых ладонях великана. — Приготовить ужин, провести с нами вечер и вместе со мной прикончить бутылку вина. И к херам все.

Его глаза такие ярко-голубые, неоновые, убивающие и воскрешающие одновременно.

Что же мне делать, господи?

— Я пообещал твоей дочери, что не дам вас с обиду. Посмотри на меня и скажи — ты мне веришь?

Я смотрю, потому что не могу не смотреть.

Это сильнее гипноза.

И сильнее страха смерти.

Может быть, вот теперь — все правильно? Не за деньги, не за бренд. Мне ничего не нужно, если моя малышка будет в безопасности.

Моя собственная жизнь не имеет значения.

— Я верю, Рэйн.

— Наконец-то здравые мысли, — фыркает Дьявол, но я вижу, что ему по душе утвердительный ответ. — Я сам поеду к Островскому. Все остальные разговоры — завтра утром.

Согласно качаю головой.

Сегодня буду пьяная и глупая, как он хочет.

И как хочу я сама.

Глава 35: Рэйн

Наверняка у Островского был какой-то охуенный план, раз он решил столкнуть лбами меня и Анфису. Иначе зачем устраивать эти очные ставки?

Пока иду по коридору медицинского центра — второй раз за день и меня уже тошнит от этих пафосных, покрытых золотым кракелюром стен — уговариваю себя не вцепиться твари в глотку сразу, как переступлю порог его палаты.

Что ты с ними делал, мразь, что от одной мысли о тебе их обоих трясет до слез?

Сжимаю кулаки, вспоминая, как яростно, намертво, Анфиса прижимала к себе дочь.

Он забирал у нее ребенка?

Очень в духе Островского.

Адвокат выхаживает перед дверью: прихрамывает на одну ногу и изображает циркуль.

Потом, когда замечает меня, рвется навстречу, но я грубо толкаю его в грудь раскрытой ладонью. Волкодавы около двери расступаются — у них, видимо, указания от самого Хозяина.

Захожу и пяткой закрываю за собой дверь.

Около койки, прямо у изголовья, сидит Алекс — его вторая жена. Глаза в соплях, носовой платок у рта. Для полноты картины не хватает только нимба. Такого, из херового пластика и с подгулявшими светодиодами, за пятьдесят центов с АлиЭкспресс.

Островский подключен сразу к куче аппаратов, с трубкой в ноздрях и с иголками в венах.

Сука, хотел бы я, чтобы он выглядел хуже.

Так и не скажешь, что еще утром был почти_овощем.

— Неужели не пристрелишь? — Чуть наклоняюсь вперед и выразительно ладони в карманы брюк. Хотя, кого я обманываю? Чтобы перегрызть ему глотку, мне достаточно зубов.

Алекс морщит нос.

А когда замечает, что я успеваю краем глаза следить и за ней, тут же снова ударяется в образ горюющей, но счастливой коло тела любимого женщины.

— Рэйн… — сухо произносит Островский. Голос и темные провалы под глазами все же играют против него. — Ты… приехал.

— Вообще или конкретно на твою могилу? — уточняю я.

Мачеха — я до сих пор называю ее так — громко сморкается в бумажный носовой платок.

Прищуриваюсь и медленно, предупреждая, мотаю головой. Еще раз так сделает — возьму первое, что попадет под руку и уебу до звезд в глазах. Потому что она — не женщина. Она даже не человек. Она — стервятник. Прилетела клевать тело моей Анфисы. Хуй там было.

— Я сказал адвокату… — Островский говорит с тяжелыми долгими паузами. — Александра — не моя дочь. Я докажу. Я знаю. Анфиса… Эта тварь… Она гуляла… направо… налево. Подставляла всем… Шлюха.

Во мне борются противоречивые чувства.

С одной стороны, я бы хотел, чтобы Александра не была дочерью Островского. Чтобы смотрел на нее — и в моей голове не было даже мысли о том, чье семя дало ей жизнь.

С другой стороны — я видел глаза Анфисы. Она бы никогда…

— Я подал на развод… — продолжает мямлить Островский.

Слушаю в пол уха, достаю телефон и делаю пару кадров.

Мачеха кудахчет.

— Это не для прессы, — усмехаюсь. — В мою личную коллекцию. Закажу себе поле для дартса с твоей полудохлой рожей.

— Змеенышь… Ты ничего не получишь! — Он хрипит и кашляет. — Никто ничего не получит! Вы все — грязь, мусор… под… моими ногами!

От такого поворота даже